Об сообщил в Facebook критик Борис Львович: «Сегодня в соседней со мной квартире — траур. Ушел из жизни Сереженька Шестаков. Сегодня столько вокруг горестных событий, такие люди покидают наш круг, что, казалось бы, кого тронет смерть 64-летнего ребенка… Но за жизнью этого человечка с рождения следило очень много людей — и ближних, и дальних. Потому что он был сыном замечательной и несравненной Ии Савиной», — написал критик.
Сергей Шестаков родился с синдромом Дауна. Несмотря на заболевание, он изучал английский язык, играл на фортепиано, писал картины. Его работы неоднократно побеждали на конкурсах для людей с особенностями.
«В том, что Сережа прожил почти 65 лет, полностью заслуга этой великой женщины. Конечно, конечно, помогали многие, но сердце болело — у нее. Сереженька получился улыбчивый, очень добрый и очень умный мальчик», — добавил Борис Львович.
Такие вот грустные новости. А я вспоминаю и еще раз публикую здесь статью об этих удивительных людях, замечательно светлых, талантливых, одаренных душой. В память о Сергее.
Упокой, Господи, душу новопреставленного раба Твоего!
***
Анатолий Васильев. Ия и Серый . Муж актрисы Ии Саввиной делится своими воспоминаниями о ней.
На похоронах жены услышал от доброхота: «Раз Ии больше нет, Сережу надо отправить в интернат, так для всех будет лучше». С трудом сдержался, чтобы не врезать по физиономии. Вы о чем? Я — официальный опекун Серого, и он остается со мной. Точка! Или объяснить по-народному — по Ииному, — чтобы быстрее дошло?
В субботу Сережа с другом нашей семьи, психологом Эллой Печниковой, был в цирке. Для него это большое событие, возвращается счастливый.
— Дядя Толечка, какие там клоуны! А акробаты! А лошади!
— Тебе понравилось? Здорово!
Я искренне радуюсь за него, уже в общем-то немолодого, под шестьдесят, мужчину с синдромом Дауна и сознанием четырехлетнего ребенка. Серый, сын моей жены Ии Саввиной, давно стал для меня родным. А с тех пор как нет Иечки, еще и единственным моим домочадцем в нашей квартире во Власьевском переулке.
Если бы Ия могла видеть нас с небес, то наверняка была бы довольна. За эти пять лет у меня и мысли не возникало оставить Сережу. Насколько мог, наладил наш нехитрый быт — режим дня, обеды-ужины. Серый поест, поблагодарит: «Спасибо, дядя Толечка!» И идет в свою комнату играть на фортепиано или читать. Так и живем.
Помню, как в начале наших отношений Ия, сияя, рассказывала о сыне: «Представляешь, у Серого новая затея. С утра к завтраку стал приносить все свои карандаши в тубусах!» Я понимающе кивал, а про себя думал: «Карандаши? Ерунда какая-то». А для Сергея это совсем не мелочи, такие события часто имеют большое значение. Вот, например, просмотр на диске сериала «Возвращение Мухтара» для Сережи — обязательный ежедневный ритуал. Включил телевизор, сидит рядом, пишет что-то свое на листочке, казалось бы, не так уж и обращая внимание на экран.
Но не дай бог, изображение «запрыгает» или экран погаснет, такое один раз было — Серый сразу начинает нервничать, возмущаться: «Что случилось, как так?!» Берет пульт, пытается устранить неполадку. Для него этот просмотр — прямо какое-то священное действо. За тридцать лет, что мы с Ией были вместе, я научился смотреть на Сергея ее глазами. И теперь мне кажется даже странным мое тогдашнее непонимание, что карандаши, сложенные сыном в тубусы, были для нее дороже всех ролей в кино.
Иногда, глядя на Сережу, мысленно разговариваю с Ией, словно надеясь в глубине души, что она услышит меня и там ей будет спокойнее. «Знаешь, тут в журнале прочитал, якобы ты говорила: «Прошу Бога забрать меня вместе с сыном — без меня он пропадет», — рассказываю ей. — Но ведь ты, Иечка, ничего подобного никогда и не думала, правда? Не было в тебе этого ощущения драмы. Ты не считала, что сын — это крест на всю жизнь, не повторяла бесконечно «За что мне такое?».
Наверное, многие люди отнеслись бы к подобной ситуации как к трагедии. Но не Июшка. Бытовое течение ее жизни драмой не выглядело.
— Серый, пойдем кушать! — бодро звала она.
А сын в ответ:
— Да, мамочка, иду.
Это детское «мамочка, мамочка» звучало и в двадцать Сережиных лет, и в сорок, и в пятьдесят. Хотя официальная статистика утверждает, что люди с синдромом Дауна живут недолго, наш Серый оказался счастливым исключением из правил. Что касается слов, которые приписывали Ие после ее ухода, так что ж? Саввину часто не понимали, воспринимали не такой, какой была на самом деле. Да и я сам оказался в подобном заблуждении, когда мы познакомились.
В семидесятых случайно встретились с ней в большой актерской компании в ресторане ВТО. К тому времени на экраны уже вышла знаменитая «Дама с собачкой». Ия была известна всей стране, и я, конечно, сразу узнал ее. Присутствующие выпивали, травили байки, а Ия вдруг говорит: «Давайте я почитаю вам Ахмадулину!» И тут же — нараспев — одно стихотворение за другим. В атмосфере, царившей за столом, мне это показалось неуместным, а сама актриса — жутко пафосной и высокомерной. Снизошла до простых смертных! А она на секунду прервалась, что-то сказала Валентину Никулину, покровительственно похлопав его по плечу, и снова принялась за стихи.
Лишь много позже понял, что Ия не рисовалась, не стремилась быть в центре всеобщего внимания, просто нравились эти строки, они звучали в ее душе и рвались наружу. Но тогда, в ресторане, и вообразить не мог, что стану близок с человеком с таким самомнением.
Летом 1979-го главный режиссер Архангельского молодежного театра Виктор Панов пригласил нескольких московских артистов поехать вместе с ним и его коллективом на Соловецкие острова. В этой компании оказалась и Ия. Увидев ее, никакого предчувствия любви не испытал, мне вообще это не свойственно. Лишь удивился: «А она-то что здесь делает?»
Опьяненный воздухом удивительного места, часами бродил в одиночестве. Напитывался впечатлениями, разглядывая обветшавшие кельи монастыря. В двадцатые — тридцатые годы они были превращены в камеры для заключенных СЛОНа — Соловецкого лагеря особого назначения. Тогда о нем многое напоминало. На всю жизнь запомнилась мне железная пятиконечная звезда, похожая на огромную зловещую птицу, занявшая место креста на куполе главного храма.
До сих пор стоит перед глазами сцена: я с лопатой иду копать червей для рыбалки и вдруг вижу перед собой освещенную солнцем Ию в огромных рыбацких сапогах. Она вызвалась пойти со мной, помочь. Помо-очь?! Ну пожалуйста. А сам стал ждать, когда она завизжит при виде моей наживки. Ан нет! Я копнул пару раз — Саввина нырнула тонкими пальчиками в сырую землю, и вот на ее ладони уже крутится червячок. А она благостно улыбается. Для меня это была первая неожиданность.
А вторая случилась через пару дней, когда мы поплыли на резиновой лодке на дальний остров рыбачить и неожиданно угодили в шторм. Ветер, волны, того и гляди перевернемся. Больше всего нервничал из-за своей спутницы. Ну, думаю, сейчас начнет паниковать, слезы лить. Но не тут-то было. Я гребу изо всех сил, Ия сидит мокрая с головы до пят, в глазах восторг полный: эге-гей, вот она — жизнь настоящая, без прикрас!
Ай да Саввина, думаю, оказывается, ты не только возвышенно-воздушной можешь быть. Я смотрел на нее уже с восхищением: эта Ия мне нравилась явно больше той, что была в московском ресторане. В результате мы благополучно добрались до берега. На другой день ходили за грибами, и она ловко срезала подосиновики, которых в тех краях полно на каждом шагу. А вечером приготовила из них наваристый суп. Такой, что за уши не оттащишь, ели всей компанией. Ия снова читала стихи, но это уже не казалось мне чем-то неуместным.
Тогда ли я влюбился в нее? Хрен его знает. Кажется, чувство нарастало постепенно, как бывает у взрослых людей, — год за годом я открывал все новые грани личности женщины, которую послала мне судьба. Но еще долго не мог ответить на вопрос, какая Ия ближе к своему естеству: утонченно-женственная или волевая и решительная? А потом, придя к выводу, что в ней уживаются абсолютно противоположные качества, махнул на эти сомнения рукой.
Вспомнилось в этой связи, как мы гуляли в лесу, я играл на гитаре, весь такой собой довольный. Она слушала, как мне казалось, не без интереса. А позже случайно прочел в ее дневнике впечатления по поводу этого случая: «Сидит на пне, сочиняет какую-то хрень на гитаре». А ведь слушала, и внимательно! Из деликатности? Боялась обидеть? Но в других-то случаях она рубила правду-матку в лицо! Одному режиссеру, который снимал Ию в главной роли, но зачем-то притащил на площадку свою молодую любовницу, высказала резко: «Времени лапать (слово было другим, нецензурным) этого зеленого лягушонка (дальше шла фамилия барышни) у тебя хватает, а разобрать сцену, порепетировать перед съемками нет?!»
Мне от Ии тоже доставалось будь здоров. К примеру, как-то попросила помочь ей с ужином, нарезать лук. А я в это время сидел за книжкой, и прерываться не хотелось. Поэтому для скорости стал кромсать луковицу на крупные неровные куски. Ия недовольна, и получаю по первое число: «Твою такую-то мать!» Но это сказано не для того, чтобы унизить, а чтобы быстрее дошло. Просто «дурак» или «идиот» — слабовато. А «по матушке» звучит мощнее и авторитетнее. И когда такие сцены случались, молчал и слушал, порой даже наслаждаясь красотой народного языка в виртуозном исполнении народной артистки СССР Ии Саввиной. Возможно, будь она крупной и мощной женщиной, то в гневе и выглядела бы иначе. А она-то — метр пятьдесят с кепкой.
Но вернусь к началу наших отношений. Тогда, на Севере, мы говорили о многом, но лишних вопросов о прошлом друг друга не задавали. Да и зачем? Вернувшись в Москву, вскоре стали жить вместе. Однажды Ия произнесла с особым значением фразу, истинного смысла которой тогда не понял: «Если будешь хорошо себя вести, познакомлю с сыном!» Улыбнулся: ну ладно, постараюсь.
В один из ближайших выходных мы отправились в подмосковную Опалиху. Там на даче жили ее мама Вера Ивановна с отчимом Ии, сестра Алла с дочками и Сережа. Все они встречали нас возле дома (уже став известной артисткой, Июшка купила дом и перевезла родных из Воронежской области в Подмосковье). Она меня представила.
— Здравствуй, дядечка Толечка, — протянул мне руку парень лет двадцати. Симпатичный. Лицо по-детски искреннее.
— Очень приятно, Сережа, будем друзьями.
...
В нашем доме всегда бывало много гостей. Иногда такие большие компании собирались — человек по семьдесят. До сих пор не понимаю, как в двух комнатах на Большой Грузинской все умещались. В новой квартире во Власьевском места было значительно больше, но все равно иногда народу набивалось как в троллейбус в час пик. Порой приходил весь курс близкой Ииной подруги Аллы Покровской. А с ними еще их семьи, друзья, друзья друзей. Июшка еле успевала бегать от кухни до гостиной и метать на стол сначала закуски, потом супчик, фирменные котлетки.
Тут же, в комнате, Сережа в наушниках играл на синтезаторе. Но вот стол накрыт, гости рассаживаются, и Серый тоже идет к столу. Стихи почитает — свою любимую «Полтаву» или «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась...», он любит Пушкина. Гости слушают, аплодируют, Сережа доволен.
Мы прожили вместе тридцать лет, но так и не знаю, была ли Ия счастлива со мной. Надеюсь, что как минимум не несчастна. Сам не спрашивал, она не говорила. В любви не признавалась. Иногда я мог сказать шутливо: «Я тебя обожаю, гадина такая!» Она в ответ смеялась.
Как-то услышал от нее горькое: «Почему я такая великая — и такая несчастная?!» Это не было обычной, скажем так, бытовой жалобой. И не беду с Сережей она имела в виду. Эти слова звучали глобально, в масштабах космоса. Ведь если подумать, все люди по большому счету несчастны. Любой человек, начав перебирать свои беды, большие и малые, получит внушительный список. Но со временем к пережитому начинаешь относиться иначе. То, что в молодости казалось настоящей драмой, в зрелом возрасте может выглядеть пустяком.
Глядя с нежностью на Серого, как-то обмолвилась:
— А ведь находились добрые люди, предлагали отдать его в интернат.
— И далеко ты их послала? — зная Иин характер, поинтересовался я. По взгляду понял: далеко. Очень.
Она никогда не говорила о Сереже с надрывом. Наоборот, даже похохатывала, рассказывая например, как моталась по всей Москве в поисках говяжьей печенки — ее как лекарство прописал Сереже знаменитый профессор Сперанский. А в Москве пустые полки и черта лысого проще отыскать, чем кусок печени. Спасали рынки, где торговали деревенские тетки, — цены были заоблачными, но покупала, иного-то выхода не было.
Помогал Сева Шестаков — бывший муж Ии, Сережин отец. Разошлись они в свое время по простой причине: чувства прошли. Но остались родными людьми. Сева приезжал два раза в неделю, они с сыном учили английский. Он мне нравился, приятный человек, умница, ровный, спокойный. Был профессором-гидрологом.
Здорово помогала и свекровь Янина Адольфовна. Грандиозная тетка со стальным характером, в прошлом педагог. Она занималась с Сережей школьными предметами. Серый часто жил у нее и отца в квартире на Фрунзенской. Или в Опалихе у Ииных мамы и сестры. Потом отношения Ии с сестрой усложнились (в причины вдаваться не буду), и мы не могли уже отправлять к ним Сережу. Но ведь ему был нужен свежий воздух. Ия нашла домик в деревне Дорофеево Костромской области. Мы стали уезжать туда на лето втроем — я, Ия и Серый.
Иенька с удовольствием копала грядки, сажала морковь и картошку, ей нравилось это занятие. Пыталась даже дневник вести — но получалось очень прозаично: «Встала в семь часов, сварила суп, прополола грядки...» Кстати, для Сережи лето — наисчастливейшее время. Деревня маленькая, все соседи его знают, любят: кто конфеткой угостит, кто яблочком — и он доволен. По утрам у него пробежки — к одному дому, к другому. Возится с кошками, тоже любимое его занятие.
Как то мы сидели втроем за столом, пили чай, и Июшка вдруг спросила, не соглашусь ли я стать опекуном Серого. Первой моей мыслью было: зачем? Ведь родители Сергея, Ия и Сева, живы. Сева, правда, далеко не молод, но на здоровье не жалуется. Ия и вовсе в порядке. С чего торопиться с этим? Но я понимал, что для нее очень важно заранее позаботиться о судьбе сына. А во мне она была уверена, знала, что не подведу.
Как вовремя, оказалось, мы успели закрыть вопрос с документами! Едва оформили меня опекуном Сережи — месяца не прошло, — скоропостижно умер Сева. Еще через два заболела Ия. Года за три до того у нее обнаружили меланому. Провели операцию успешно, болезнь ушла. А тут вернулась снова, уже и метастазы пошли. Предлагали химиотерапию, но Ия отказалась сразу и наотрез: это же дикие боли, тошнота, да и шансов почти не было. Разве что продлить мучения... Я потом каялся: может, надо было настоять, вдруг помогло бы? Вера Ивановна, мама Июшки, прожила ведь сто один год. Вдруг и Ия могла бы не меньше продержаться? Тогда ей в марте 2016-го было бы восемьдесят. Но что теперь говорить...
Последние недели она лежала дома. Звонили друзья, хотели навестить. Но сил принимать гостей не было ни у меня, ни у Ии, и я попросил подождать с визитами. Незадолго до смерти мы оформили наш брак официально — Ия настояла. Не ради того, чтобы окончательно «закрепить» за мной Сережу. Я и так был уже его опекуном, документы оформлены. И в любом случае опекуном бы остался. Решение Ии об оформлении нашего брака чем-то другим было продиктовано. Она вдруг сказала мне с горечью: «Вот уйду я из жизни... И кто ты был мне, кто я тебе? Кто мы друг другу — так и непонятно».
И мы позвонили в ЗАГС, попросили прислать сотрудницу. Нам пошли навстречу, приехала женщина и провела церемонию. Ия, уже не встававшая с диванчика, на вопрос «Согласны ли вы взять в мужья ...?» усмехнулась: «А можно, я еще немного подумаю?»
На следующий день проснулся рядом с ней и неожиданно для себя произнес: «Доброе утро, женушка!» «Женушка» — мне так понравилось это слово....
Мобильная версия
, колготки, пижама , сестра ходила, спрашивала у воспитателей: а как с ней,а как с ней? За пять лет никто нипрорезался , слава Богу! Опеки , да, такие странные бывают, моя тут как взялась на меня давИть- усыновляйте, усыновляйте, даже заключение сразу на двоих дала, спасибо конечно, но мне смешно 
когда женщину заставляют усыновить ребенка 
